Ольга Тойвовна Москвич, 59 лет, г. Салехард.

Чем старше я становлюсь, и чем краше и наряднее становится наш город, тем чаще и с большим сожалением вспоминается тот маленький деревянный городишко, в кото­ром прошло мое детство. Почему-то тогда весь город с его удивительными деревян­ными мостовыми из лиственничного бруса, выложенного «елочкой», по которым так легко было носиться, и на которые совсем не больно было падать, с низким небом и узкими улочками без тротуаров по обочи­нам, поросшим деревенской травой, вос­принимался нами, ребятней, как нечто целостное, как родной дом.

Как-то совсем недавно мы с мужем вдруг стали вспоминать о том, каким было наше детство в этом милом сердцу горо­дишке. И я нечаянно заметила, что глаза нашего сына засветились любопытством и интересом. Он слушал нас, не перебивая, с необыкновенным вниманием. А мне подумалось, вдруг не ему одному будет интерес­но прочитать или услышать о городе Сале­харде, каким он был несколько десятилетий тому назад и какими были мы в те 60-е годы теперь уже прошедшего века, ровесники ему сегодняшнему?

В душе осталось впечатление, что в те времена все было по-другому: дни намного длиннее и солнечнее, лето теплее и тоже нескончаемо длинное, да и зимы мягче и добрее. Даже комары не так уж и  мучили нас своим нытьем и укусами, вернее сказать, мы их и вовсе не замечали.

Двор, в котором прошли лучшие годы моего детства, был большим, объединял три дома и занимал все пространство между улицами Ленина и Республики. Ребятни было полно, человек пятнадцать только тех, кто в каникулярное время объединялся  в одну команду. Были в этой команде свои железные законы. Те, кто был постарше, несмотря на слегка презрительное отношение к мелюзге, никогда не обижали младших, присматривали за ними, позволяли присутствовать во время своих развлечений и порой принимать в них участие.

Самой важной примечательностью двора для ребятни была конюшня. Правда, находилась в ней одна — единственная лошадка преклонного возраста рыжей масти. Огромное удовольствие было погладить ее по доброй морде и угостить корочкой хлеба. Над конюшней был большой сеновал. Нам не раз­решали туда залезать. Но именно поэтому было особенно заманчиво тихонько, чтобы никто не увидел, забраться под крышу конюшни и кувыркаться в сене, играть в прятки, стараясь смеяться и шуметь как можно тише.

А как-то летом вдруг появилась в на­шем дворе индюшачья пара. Характер у индюка с индюшкой был своенравный и сварливый, нрава они были строгого. Рано утром, как только хозяева выпускали их во двор, они занимали свои сторожевые по­сты. Двор был проходной, индюк сторожил вход во двор с улицы Ленина, а индюшка — с Республики. Особенно доставалось от них взрослым, а вот нас, ребятню, индюки не трогали.

Чем и как закончилась их индюшачья жизнь, не знаю, но в один прекрасный день они исчезли так же неожиданно, как и по­явились. А мы, хоть и недолго, но горевали по индюкам, ведь ни у кого из наших друзей и приятелей во дворах такой диковины не было.

В летнее время самым любимым заня­тием были походы на речку. Полуй — вот он, рядом, а родители весь день на работе. Тайком, несмотря на родительские запре­ты, убегали на речку уж если не купаться, то хотя бы побродить по воде, поболтать в ней ногами, поваляться на золотистом пе­сочке. На берегу было много чудесных ме­стечек, под деревьями мы строили шалаши. Одним словом, жизнь была привольная и безмя­тежная. В те времена и Шайтанка была на­стоящей речкой. Как-то весной отец моей любимой подруги катал нас по Шайтанке на деревянной лодке с мотором, воздух был необыкновенно ароматный, а вода под лод­кой — темной и очень глубокой. Этот весен­ний аромат и блестящая гладь воды навсег­да остались в моей памяти. А еще на берегу Шайтанки был коровник. И это тоже было место, куда стремилось наше ребячье лю­бопытство. Иногда соседка тетя Катя, кото­рая работала телятницей, брала кого-то из девчонок с собой. Можно было целый день простоять у загона с телятами, гладить их теплые мордочки, подкармливать, шептать ласковые умилительные слова — и прийти домой с изжеванным подолом. Бестолко­вым телятам было все равно, что жевать — хлебушек или девчачью юбку.

Удивительно, как много ребячьих дел можно было сделать одним летним днем! А когда наступал вечер, то и он оказывался без времени и без границ. Казалось, что солн­це только приседало на линию горизонта — и опять поднималось ввысь. Помнится, в нашем дворе не очень-то любили чужаков, пришельцев из других дворов, держались своей, дворовой командой. Но летними ве­черами частенько высыпали всей толпой на проезжую часть улицы и — двор на двор — играли в разные игры. К сожалению, мой сын, да и его друзья-приятели только о двух- трех играх из тех, что мы в детстве знали и любили, знают только понаслышке, а уж играть-то вряд ли приходилось. Это «казаки — разбойники», «двенадцать лошадей», «белочки и собачки», «лапта», «городки», «морская фигура, замри» — да разве теперь все игры и вспомнишь? Играли, позабыв обо всем на свете, самозабвенно, часами, пока родители не спохватывались, что вре­мя хоть и светлое, но позднее, и не начина­ли зазывать своих чад по домам да по посте­лям. А бывали ведь еще и субботние вечера. В городском саду играл духовой оркестр, и родители уходили на танцы, строго-настрого наказав ложиться спать и носа из дома не высовывать. Да где там! Только они за порог, как мы с братом, как два юных партизана, тянулись за ними следом, пригнувшись и прячась за каждым кустом или деревом. Сад был рядом с домом, густо заросший и высокой травой, и деревьями. Народу в нем вечерами быва­ло много, так что остаться незамеченными было нетрудно. Проберешься в сад, к танце­вальной площадке, она находилась высоко над землей, встанешь на цыпочки и широко распахнутыми глазами смотришь, как мама и папа, нарядные и красивые, танцуют вальс «Амурские волны».

Да, все это было, кажется, недавно, мо­жет быть, даже и вчера. Было, было, да вот уже и быльем поросло. Когда, куда и поче­му так быстро промчалась благословенная пора детства, время, когда мама и папа были молодыми и красивыми, а наши детские души счастливы и безмятежны, не ведая о том, какие жизненные испытания и невзго­ды ждут нас впереди. Размышляя об этом, с тоской и грустью понимаешь: все проходит безвозвратно, и в одну и ту же реку нельзя вступить дважды. Двор моего детства есть и сейчас, но я стараюсь как можно реже смотреть в его сторону, хотя и живу совсем рядом. Уж слишком тягостное впечатление ветхости и заброшенности он производит. Мы выросли, и двор наш состарился.

Не я, кто-то мудрый сказал замечатель­ные в своей истинности слова: воды текут, а берега остаются…